Обратиться ?Вопрос-ответ

Александр Чернощеков. Скульптор, автор памятника «Военным дрессировщикам и служебным собакам Ленинградского фронта».

Поделиться:
Распечатать

Скульптор, автор памятника «Военным дрессировщикам и служебным собакам Ленинградского фронта».

Родился в 1959 году в Алма-Ате, закончил ЛИЖСА им. И.А. Репина, обучался в художественной мастерской под руководством профессора М.К. Аникушина. Член Союза художников РФ. Портретист, анималист. Автор памятника Учителю в Санкт-Петербурге, памятника Черному лису в городе Сургуте. Автор традиционных переходящих призов для Федерации бодибилдинга России, Кубка «Суперкубка титанов», переходящего приза «Кубка Чемпионата Франции» Федерации кинологического французского ринга. Работы А. Чернощекова есть в коллекциях А. Шварценеггера, Ю. Темирканова, А. Розенбаума.

Я родился в Алма-Ате, столице советского Казахстана в 1959 году.

Мой отец был художником. Это было его главное и единственное ремесло, оно обеспечивало доход всей нашей семьи, и потому уже в раннем детстве я не воспринимал профессию отца ни как забаву, ни как хобби. Сразу воспринял живописное искусство как мужскую работу. Тем более что отец был большим авторитетом для меня, мальчишки. Лепить я начал примерно в четыре года. Сразу и упрямо начал не рисовать, а лепить, хотя отец был живописец. К моему начальному художественному образованию отец отношения не имел, всерьез к моему увлечению не относился и с большой иронией наблюдал за моей охотой лепить изо всего, что мнется и слипается.

Но я был маленький упрямец, рисовать поначалу мне было совсем неинтересно, а лепить все, что вижу, стало моей страстью. Причем лепить я начал сначала кошек и собак, лошадей и птичек и только потом – человечков. Животных я любил всегда. Тянулся к ним, они мне были интересны, гораздо интереснее, чем танки-пушки-самолеты и все, что обычно бывает интересно мальчикам. Помнится, мне даже подарили живого поросенка. Я кормил его из картонного корытца, лепил, но скоро он вырос и его «отправили жить в деревню», чему я поверил и тогда отнесся с доверием и пониманием.

Интереснее всего мне было пытаться повторять живую и одушевленную форму.

Тогда же, в детстве, во взрослых разговорах отца я услышал об Академии художеств в Ленинграде. И сразу сам себя убедил, что непременно стану учеником именно этой академии, когда вырасту.

Первый опыт поступления в ленинградскую академию мне до сих пор памятен: я без тени сомнений приехал на вступительные экзамены сразу после окончания Алма-Атинского художественного училища, где был кругом молодец-отличник. И получил четыре двойки на пяти экзаменах. Только композицию сочли хорошей, оценили на «четыре». Теперь смешно вспоминать. Но получить такую оплеуху было полезно, как говорится, спустили с небес на землю без парашюта, посадка была жесткая, но полезный опыт очень отрезвил и разозлил.

Через два года я вернулся в Ленинград и по результатам вступительных экзаменов и по сумме баллов был вторым в потоке абитуриентов. Так сбылось обещание, которое я дал сам себе в раннем детстве.

Моей вступительной экзаменационной работой были лошади, скульптурная группа. Темой вступительной работы была «дружба», и я вылепил пару лошадей, положивших головы друг другу на спины. Вылепил, по всей видимости, неплохо, эта вступительная работа была отмечена как интересная. Лошади – моя самая любимая натура. Тут мне повезло, что я родился в Казахстане, до живых лошадей было рукой подать, стоит только выехать из города на окраину или дальше, в степи, – тут тебе и лошади. Страсть к лошадям, наверное, тоже унаследованная, иначе ее объяснить трудно. Я городской ребенок, но лошади... Сбегал из дома в пригород лепить и рисовать лошадей. Я не знал своей алтайской бабушки, но, по рассказам матери, в семье ее родителей лошадей было столько, что во дворе дома стояла длинная водопойная колода, вырубленная из целого ствола огромного кедра, иначе их многочисленные кони не могли уместиться у колодца, мешали друг другу пить. Табуны моих алтайских предков были национализированы, а сами они бежали от раскулачивания и ареста в Казахстан, где легче было затеряться и смешаться с местными. Отец – урожденный сибиряк, в эпоху великого переселения народов он тоже оказался в Алма-Ате.

Да уж, ничего больше о своих предках дальше отца и матери я так и не знаю, нет в истории семьи больше никаких подробностей, кроме того, что у матери в родне были левши. Я сам левша.

В ленинградской академии были еще сильны батальные традиции, потому моя скульптурная композиция с натуралистическим, а не символическим подходом к скульптурному изображению лошадей понравилась экзаменаторам. Когда я поступил, в саду при академии еще лежали руины огромного поворотного круга, на котором выставлялись многофигурные батальные сцены с участием лошадей. Круг, точнее – то, что от него оставалось, был, примерно, восьмиметрового диаметра. Да и сейчас в нашей академии живут живые лошади-натурщики, потому питерские студенты (не в обиду студентам из других городов) еще знают, откуда у коня растут копыта, уши и хвост.

Конные памятники Ленинграда меня восхитили.

Неудивительно, имперская столица! Сто пятьдесят, двести лет назад хорошо разбираться в статях коня было обязательным умением уважающего себя мужчины. И императора, и офицера, и помещика, и мужика-крестьянина. Потому и конные памятники Петербурга восхищают знатоков лошади до сей поры, современные искусствоведы в конных скульптурах ищут символы прошлого времени и спорят о символических знаках, а те, кто знает толк в лошадях, восхищаются формой подачи. Искусствоведы просто не думают о том, что грубую ошибку в пластической форме конной скульптуры просто хором осмеяли бы, ведь в лошадях разбирались буквально все, и неумелая работа скульптора провалилась бы с треском.

Я всегда хотел вылепить лошадь, которую было бы не стыдно предъявить не местному худсовету городских художников, а знатокам, конникам. По счастью, такая мечта уже воплощена: ко мне обратились владельцы одного из роскошных современных конных клубов, я вылепил по их заказу скульптуру породистого жеребенка верховой породы.

Фешенебельный конный клуб в предместьях Петербурга обратился ко мне с интересным заказом. Этот клуб делает ставку на воспитание из детей будущих конников, спортсменов-чемпионов, именно в этом клубе очень сильны традиции классического отношения к верховой езде и к лошадям, лошади в этом клубе не очень ценный и дорогостоящий спортивный снаряд, а объект культурного наследия.

Потому и задание было ответственным. В жеребенке должен был отчетливо узнаваться будущий роскошный чемпион высшей школы верховой езды. Лошади именно для высшей школы, олимпийской дисциплины конного спорта, обладают самыми красивыми статями из всех верховых лошадей. К приезду попечителей клуба, представителей императорского дома Романовых (в клубе ими учрежден именной Кубок) мы страшно торопились, я много работал с натурой, мне выводили на эскизы и жеребят, и лучших взрослых спортивных лошадей, сложение которых уже должно было угадываться в маленьком бронзовом жеребенке. И да: самые строгие и требовательные приемщики – это профессионалы, их мнимым символизмом не обманешь. Они бескомпромиссны в оценке скульптуры и восприимчивы даже к таким маленьким деталям, как форма копыта или профиль головы, или особенное воодушевленное выражение глаз коня. Все имеет огромное значение для знатока.

Мы вместе искали решение, мне было и трудно и интересно.

Теперь этот бронзовый жеребенок украшает площадку перед манежем клуба и, как говорят владельцы клуба, он – любимец юных всадников, будущих мастеров.

Служебные собаки и спорт с собаками – мое давнее увлечение. И не только один я в нашей семье собачник со стажем, моя жена совершенно солидарна с моим увлечением. Она, к слову сказать, архитектор и тоже выпускница нашей Академии художеств. С предыдущими собаками я много занимался спортивной дрессировкой. Это серьезное мужское хобби, и с предыдущим ротвейлером я выступал как спортсмен и проводник на уровне городских чемпионатов. Есть и победы в нашем спортивном активе. Собака была очень любима. Но не рабочего, а шоу-разведения, поэтому для спорта высоких достижений он был не очень пригоден. Потому защитный раздел в дрессировке ему давался не очень хорошо. После его смерти, когда настала пора обзаводиться молодой собакой, я сделал ставку на собак рабочей селекции. Наш молодой кобель породы бельгийская овчарка малинуа был куплен во Франции, в очень известном питомнике рабочих мали, и пока он меня не разочаровывает, напротив, ожидаю от него результатов в ринговых спортивных дисциплинах. Собака очень серьезная в ее спортивных задатках и талантливая, отличный друг семьи при всем том, что бы ни говорили о собаках рабочего разведения – собака хороша во всем. Дома его не слышно и не видно, на тренировке это ураган и энерджайзер.

Разница между психофизическими возможностями рабочих собак и выставочных собак просто колоссальна... Это как сравнивать паркетный гламурный внедорожник с военным вездеходом, для которого нет препятствий. Потому рабочие собаки служебных пород – это еще одно мое очень серьезное увлечение. Их резкая и выразительная пластика, невероятная взрывная динамика в работе и бесконечная готовность и желание работать – особая тема, она немного за рамками этой статьи, но все-таки как художник скажу вот о чем: впервые увидев за границей такой вид кинологического спорта, как французский ринг, я был глубоко потрясен физическими возможностями и скоростями рабочих собак и спортсменов.

По поручению Федерации французского ринга я изваял скульптуру бельгийской овчарки в кульминационном моменте, в характерной для этой породы штурмовой атаке и борьбе с фигурантом-«злоумышленником». В 2015 году, посетив финал Чемпионата Франции, я вручил эту скульптуру президенту Кинологической Федерации. Предполагалось, что ей наградят Чемпиона страны.

Но мой подарок так обрадовал и взволновал оргкомитет Чемпионата, что кубок тут же был учрежден переходящим, теперь он стал официальным символом национального Чемпионата по дрессировке в дисциплине французский ринг во Франции. Я очень рад, что у бронзовой скульптуры так сложилась судьба, знатоки породы тоже очень требовательны к пластическим деталям этой композиции. Вариант «собачка подпрыгнула и укусила мужика» в таком худсовете матерых профессионалов, спортсменов, заводчиков, полицейских кинологических подразделений просто не прокатит...

Об истории создания памятника «Военным дрессировщикам и служебным собакам Ленинградского фронта»

Ко мне в 2014 году срочным порядком обратилась Елена Типикина (мы уже давно с ней знаем друг друга, познакомились как собаководы-служебники, члены Клуба ДОСААФ, дрессировщики-любители и жители Васильевского острова). Заказ был срочным, идея – понятна и завела меня с полуоборота.

Эскиз памятника в пластилине был готов уже через десять дней, и именно этот эскиз успешно прошел все инстанции вплоть до самого утверждения правительством.

История военных блокадных собаководов, этих девушек-саперов и их овчарок, не оставила равнодушными никого, ни в правительстве города, ни в КГА. Проходя одну за другой все необходимые инстанции, раз за разом мы встречали понимание и интерес: доклад о предшествующей истории этого памятника, представление модели принимались с аплодисментами и единодушным одобрением (за редким исключением). Маленькие недочеты конечно же отмечались, и они были исправлены в процессе работы.

Как мне рассказали позже, уже очень много лет художественная комиссия КГА не принимала проектов в первом чтении, но наш памятник был принят в первом же представлении. Как прозвучало на одном из заседаний: «Этот памятник просто обречен на любовь и признание горожан в будущем». Да, в нашем городе к собакам, да и ко всем домашним животным, особое отношение, питерцы воспринимают собак немного иначе, чем остальные россияне, гораздо более близко, собаки для большинства питерцев – члены их семей, а не только рабочая скотинка. В нашем городе даже служебные собаки, служащие в полиции, чаще живут в семьях своих вожатых, чем в ведомственных вольерах. А служебным собакам Ленинградского фронта мы очень обязаны до сей поры, нужно было просто заново прочесть изрядно подзабытую историю блокадного собаководства.

Меня упрекают в излишнем увлечении мелкими деталями в этом памятнике, в том, что общий символизм скульптуры отступил на второй план. Но этот памятник – не воображенный символ дружбы человека с меньшими братьями, это предметный воинский мемориал, и его строгими судьями будут не только художники, увлеченные новизной пластической формы, но, в первую очередь, военные историки, собаководы, действующие кинологи со служебными собаками, полицейские, военные, все, кто сегодня с собакой служебной породы служит в полиции, армии, на таможне, кто ищет и обезвреживает смертельно опасные предметы. И конечно, его судьями будут владельцы служебных собак. Их трудно обмануть и легко разочаровать, они внимательны к деталям, из которых складывается их профессиональное мастерство взаимодействия с собакой.

Этот памятник – буквально памятник бойцу Ленинградского фронта, саперу и его строевой немецкой овчарке. А не отвлеченная от объективной истории садово-парковая скульптура дамы с собачкой. Потому и собака обязана быть узнаваема как служебная немецкая овчарка, а не символическая «собака – друг человека», и саперный щуп, оружие сапера, должен быть узнаваем. И даже форма на девушке-сапере должна быть формой времен войны, а не условной драпировкой.

Ватник на ней. Фронтовой форменный ватник устава 1943 года. Не очень теплый и не очень удобный. Памятник – он от слова «память». А историческая память всегда базируется на подробном знании предмета.

Потому я не увлекался красивостью или новизной подачи, я просто честно, как ремесленник и скульптор, старался вылепить блокадную девочку – солдата, которой через минуту предстоит шагнуть на минное поле. Не киношное, не игровое минное поле. А по-настоящему на мины выйти, каждый день ее личной пережитой войны идти по приказу командиров туда, где любой ошибочный шаг может оказаться последним в ее жизни. Я вот все думаю... как же крепко она должна была доверять своему напарнику, этой немецкой овчарке, пережившей вместе с ней лютый голод Блокады и все ужасы передовой. Полмиллиона мин обезврежено собаками и саперами – вожатыми собак только на нашем Северо-Западном фронте…

Модель нашего памятника в полную величину уже готова. Я один из немногих скульпторов в современной России, кто крупнофигурные модели лепит в пластилине, это очень трудный материал, он гораздо менее податлив, чем глина, и требует гораздо большей физической силы. Но он позволяет вести точную деталировку и не размывать формы до условных обобщений. Но тут – спортзал мне в помощь, бодибилдинг и силовые тренажеры.

Памятник готов.

Осталось за малым: отливка в бронзе и установка.

Опубликовано в журнале «Собачий остров» № 5(37) 2015